Ольга Любарская

Родилась в 1985 году. Профессиональный переводчик; переводила стихи Чарльза Буковски, Дилана Томаса и украинских поэтов.

Стихи автора на фестивале Не здесь

Показать

Или, скажем, я лично

сместила бы в слове "скучные"

ударение с У на Ы,

чтоб называть им людей,

по которым скучаю,

но это, наверное, против правил

этого нашего с вами

современного языка -

следовало б говорить

«поскучабельные»,

или как-то еще более неуклюже.

 

Сменила бы в слове «тоскливые»

аффиксацию следующим образом:

с -лив- на -н- и, соответственно,

сместила бы на Ы ударение –

чтоб называть им людей,

по которым тоскую,

но это, наверное, жирновато:

аффиксация и ударение – слишком много

для этого нашего с вами

современного языка.

 

Сменила бы в слове «боль»

решительно всё, включительно

с мягким прозрачным нулевым окончанием –

таким дрожащим ноликом

наливается на конце иглы

капля промедола,

когда выпускаешь воздух из шприца –

и включительно с этим будто бы краснящимся

округлым корешком, напоминающим

пузырек спелой волчьей ягоды.

 

И я могла бы добавить здесь пару слов о том,

что хотелось бы мне поменять в слове «жизнь» -

а именно включая, среди прочего,

эту его нескладную решетчатую основу

на более длинную, но и более резкую,

с молоточком буквы Т на конце,

чтоб слёзке мягкого знака

было, с чего капать,

но это было бы уже со всех сторон

неспортивно и мягкотело.

Показать

Или вот когда твое окно равно пыльному виду на транспортную развязку,

И сигнал скользящего по ней длинномерного грузовика

Заставляет тебя вздрогнуть из-за близкой своей схожести с гудком океанского лайнера,

Отражаясь от и просееваясь сквозь бетонные стены и стекла,

Тогда окно,

Следовательно,

Равно звукопроводу, гудкопроводу, шумопроводу или рокотопроводу,

А если все вместе – окно равно океану.

 

Когда твое окно равно белому квадрату утреннего летнего неба,

По которому острохвостые визгливые ласточки

Прокладывают чертежи проекций беспокойной птичьей жизни,

Неожиданно появляясь и исчезая, оставляя за собою в воздухе невидимый шлейф крика,

Тогда окно,

Следовательно,

Равно птицепроводу, крикопроводу, кривопроводу, траекториепроводу,

А если все вместе – окно равно иллюстрированному пособию по небесной начертательной

геометрии.

 

Когда твое окно равно солнечному квадрату на стене дома напротив,

И тени от листьев подоконного орехового дерева

Пляшут у тебя за спиною, и на веках твоих, и на груди твоей,

Смешно подергиваясь на неровностях ключичных косточек,

Тогда окно,

Следовательно,

Равно светопроводу, цветопроводу, листопроводу или тенепроводу,

А если все вместе – окно равно красоте.

Показать

Или если, например, какой-нибудь святой

Пётр или иной дежурный

остановит меня у ворот

и поинтересуется, на что такая-то и такая-то

такого-то дня прибытия изволит потратить

Вечность

(а возможно, что даже и ВЕЧНОСТЬ),

то на такие вопросы ответ будет очень простой:

 

я изволю на линию разработки

производства

отладки

и, конечно,

проверки качества

таких, как ты;

изволю в какое-то место,

где подобные твоим руки

колосятся на цеховом сквозняке,

будто тяжелые, напитые водою цветы;

 

я изволю ежедневно

проверять на точность и крепость

работу подобных твоим плечевых уключин,

утверждать и освидетельствовать

наличие в них свободы

всех технически необходимых степеней –

 

и пусть такая моя работа

касается также подобных твоим

коленей, атлантов, эпистрофеев,

кистей, вертлужных впадин,

клиноладьевидных впадин

и в целом ступней;

 

я изволю проверять на звук

подобные твоим грудины –

чтобы они были звонкими,

будто спелый арбуз;

 

я изволю,

если потребуется,

подключаться к подобным твоим

органам чувств, чтоб увериться,

что тебе в полной мере доступны

все цвета радуги, все эти тактильные штуки,

все лучшие запахи мира, весь его вкус;

я изволю бесконечно стоять у конвейера

на линии производства подобных тебе.

Правда, стоит всё же сказать дежурному

сразу на входе,

что касательно черепных коробочек –

это, увы, не

ко мне.

Показать

Или, скажем,

заканчивается весна и разгорается лето,

появляются и дешевеют ирисы –

не вот эти зимние,

никогда не видавшие солнца,

а те, которые легко

различимы между собой,

и ты покупаешь три ветки:

возможно, одну бурую,

одну почти что индиго,

одну белую – подрезаешь,

заливаешь их толстые ноги

на три пальца холодной водой.

 

Тонкая прожилистая ткань лепестков

нежна, как ушки молодой

морской свинки:

светла на просвет, боится касания,

тепла от солнца и настолько гладка,

что липка –

и на самом раскрытом она

обмякает быстрее:

жидчает, темнеет,

сахарной сопелькой

налипает на пестик,

красит пальцы

и – опадая – листья

и стебли соседних цветов.

 

**

Скажем,

начинается февраль, на дворе течет и теплеет,

вокруг деревьев протаивают полыньи,

и возникает впечатление,

что липы, орехи и ивы

растут из бездонных колодцев,

может быть, прямо из горячего центра Земли,

и птицы – вороны, синицы, скворцы и дрозды

из этих колодцев пьют воду.

 

И ты,

отойдя от окна и идя мимо зеркала,

цепляешься взглядом

за мешки под глазами,

за впалые щеки,

и ткань их прозрачна,

горяча от болезни

и настолько тонка, что липка.

Ты трогаешь щеки и скулы,

впоследствии смотришь на пальцы –

а на них ни следа.

Показать

Или, к примеру, многие не понимают, как это

когда все время немножечко больно,

поэтому я сейчас постараюсь объяснить,

используя в речи небуквальное,

фигуральное,

зато всем понятное второе лицо

в единственном числе.

 

Скажем, ты едешь в метро

стоя, как все, может быть, ты читаешь книгу,

и книга тебе нравится, но что-то все равно не так,

а потом место прямо перед тобою

освобождается,

ты скорее садишься,

здоровой ногою

задвигаешь

больную немножечко под себя,

чтоб никто не наступил на нее

(очень часто на нее наступают, если забыть задвинуть,

а забыть легко, потому что ты ее еле чувствуешь,

почти ею не управляешь),

и понимаешь, что книга идет гораздо лучше теперь,

а все потому, что все время, пока ты стоял,

тебе было немножечко больно.

 

И ты доезжаешь до нужной станции,

выходишь наружу;

скажем, там конец мая,

и бабка у метро продает пионы,

белые с красными прожилками,

махровые,

тяжелые, как твоя голова,

ты берешь три ветки, на каждой по большому цветку

и по несколько твердых

идеально сферических бутонов

(иногда, когда речь заходит о том,

как в некоторых звездах, особенно нейтронных,

умещается столько массы,

ты представляешь себе пионовый бутон,

в котором сосредоточена

почти вся масса раскрытого цветка),

и ты несешь пионы домой, ставишь в воду,

и они лопаются один за другим

небольшими взрывами – начальный импульс мощный,

а дальше все замедляется, ты почти не замечаешь,

как цветок растет,

а потом ты садишься, наливаешь чаю, запиваешь таблетку

и понимаешь,

как божественно все это пахнет,

что всю дорогу тебе было попросту не до запаха,

потому что все это время

тебе было немножечко больно.

 

На следующее утро ты встаешь, собираешь вещи,

едешь на вокзал и садишься в поезд,

как давно уже запланировал,

в поезде качает,

тебя все бесит, особенно запахи,

ты не можешь уснуть,

ворочаешься, потому что таблетки таблетками,

но поездная тряска умудряется нивелировать эффект

даже тройной дозы,

и поэтому тебе все время немножечко больно;

утром тебя будит проводница, ты заказываешь чай,

но таблеток больше не принимаешь,

потому что на голодный желудок вредно,

и потом ты прибываешь,

выходишь на перрон и

 

целуешь, запускаешь

пальцы туда,

где шея заканчивается

и начинается голова,

и где видно,

что волосы, растущие в этом месте

не могут не виться,

и ты гладишь и не можешь нагладиться,

трогаешь и не можешь натрогаться,

дышишь и не можешь надышаться,

целуешь и не можешь нацеловаться,

и затем замечаешь,

что все это время было немножечко больно,

а теперь - наконец-то! – нет.