Владимир Навроцкий

Родился в 1979 г. в поселке Зырянка (ныне Верхнеколымский улус Якутии). Жил в городе Лисаковск Кустанайской области, затем переехал в Пензу и окончил Пензенский государственный университет. Теперь живет то в Пензе, то в Москве, работает удаленным программистом. Публиковался в альманахе «Вавилон», журнале «Воздух», «Литературной газете», сетевом журнале «TextOnly». С 2005 года состоит в лит. объединении «Фронт радикального искусства».

Отличие произведений Владимира Навроцкого от того, что принято именовать «Новым эпосом» лишь одно: это не эпос. Слишком человечные и человеческие у него для эпоса стихи. И наличие в большинстве текстов некоторого сюжета лишь усложняет путь: сюжетная лирика представляется в начале нового тысячелетия вещью почти невозможной. Только поэзия это ведь и есть искусство невозможного. Андрей Пермяков, предисловие к книге «В ладонях полынь».

— Есть ли у Вас как у поэта главная тема или главные темы — то (глобальное или очень конкретное, судьба мироздания или маленькие собачки), о чём Вам важнее всего или интереснее всего говорить? (Мы понимаем, что это совсем не то же самое, что главная проблема: то, что Вам важнее всего сказать.) — Кажется, есть, но это трудно ухватить, труднее даже, чем «проблему». Не то чтобы было очень уж интересно или важно говорить именно об этом, но примерно в каждом моём стихотворении есть хоть маленький кусочек того, что в интернете теперь помечают ключевыми словами «крипота, тлен, безысходность» и т. д.; я этого не выбирал и не делаю намеренно, как, думаю, и другие. О поэтической теме (Воздух 2014, №1)

Стихи автора на фестивале Не здесь

Показать

на морозе лизала железо дважды, в семь и пятнадцать

в семь понятно зачем (низачем),

и сегодня -- в рамках борьбы с ледяным адом.

Только если не веришь полностью, лучше вовсе не браться

даже если губами помочь (а вот этого точно не надо).

 

Даже если губами тёплыми

обхватить шестигранный прут --

всё равно не согреть и кусочка ограды.

только холод, позор перед всей параллелью

отрыв, кровища, травмпункт.

Показать

Итак, приходи: между Марьино-8 и Зябликово-15/тета,

От съезда с пятого МКАДА в одной минуте полёта —

Огромное поле никому не нужных предметов,

Последняя в мире работа для тех, кто любит работу.

 

Здесь собран контент антресолей ЮВАО-4, его гаражей и лоджий;

Всё, найденное в подсобках, складах, грузовых терминалах, фурах.

Металлопрокат, торшеры, лонгборды, диваны из грубой кожи,

Обрезки досок и оцинкованного листа, ящики крепежа, фурнитуры.

 

Стена пятитонных контейнеров от неба и до земли;

Башня из белых стиральных машин; башня из красных бочек

Из этого горького скарба мы строим космические корабли:

Кто хочет, на них улетает. Наша бригада не хочет.

Показать

Так. вырезаем кубический

километр пустого пространства,

Дно выстилаем плитами

белого пенопласта,

 

Это у нас получилась

заснеженная равнина

С лёгким наклоном к условной речке,

С твёрдым неровным настом.

 

Ёлок добавим чёрных,

звёзд наберем неярких,

Надо людей теперь

выпустить из гримёрки

 

Чтобы сюжет пошёл

новогодний, весёлый, долгий.

Первый кузнец, второй,

участковый и три доярки.

 

Как это будет тошно,

Шумно, суетно, долго.

Слышишь, они в гримёрке

бьются, галдят, не ладят.

 

Мы их не пустим. Лучше

Встанем, на звезды глядя.

Или же снегом синим

ляжем на ёлки, ёлки.

Показать

Вот люди в исподнем в кухонных окнах

то сядут за стол,

то посуду помоют,

То шкафчик откроют и смотрят недвижно,

что там лежит внутри.

 

По лицам заметно, что люди в исподнем

тоненько тихонько воют.

Ну воют и ладно,

воют и ладно.

 

ты за них говори.

 

А стоит ли нам пожалеть того,

кто сам себя не жалеет,

Кто плавает в жёлтом кухонном свете,

прячется в белом теле?

Кто тычет печальную мордочку в банки,

заполненные бакалеей?

 

Тебе теперь думать, что эти люди

Сказали бы,

если б хотели.

Показать

1) это железнодорожная ветка,

прорастающая в тихое, сонное,

в бетонные оболочки клеток,

составляющие промзону,

 

где АТП и склады,

где люди и механизмы медленные,

облупившимися ржавыми гаражами

ветка облепленная.

 

2) а это, в крашенных самым поганым рыжим

гулких кривых гаражах

серые, сросшиеся, неразличимые

вещи лежат

 

3) а это канава с осокою,

 

4) а это тоска высокая

 

5) Это вот я растворяюсь. На шпале

связку ключей найдут.

шепчет промзона "исчезнешь, развеешься"

я не уйду, я тут

С вами останусь, гордо и медленно

реять (витать, кружить),

жирные лужи,

серые доски,

ржавые гаражи.

Показать

самое тихое серое облако

медленная бескрайняя радость

накрывает последнего наблюдателя

и ему ничего не надо

 

наблюдателю легко и светло

у него есть важное дело

смотреть на плиту под ногами

шептать в шлемофон

что серый бетон становится

нестерпимо белым

Показать

Я не могу, чтоб стихотворение было само по себе

и не выполняло полезной работы

Пусть это 'оберег будет хотя бы,

или речёвка для созидательного труда

Мы, например, виноград собираем,

давай же ритмично читать чего-то

То есть, какой виноград, что за бред,

мы же землю — копаем — лопатой. Ну да. Ну да.

 

Вот докопали яму: сорок одна минута

Мы молодцы с тобою, теперь становись сюда.

Впрочем, чего это я, снова я всё перепутал

Это же мне на краю вставать. Подожди. Ну да.

Показать

Когда раздавали темы

для сочинений, я

Надеялся воздух вытянуть

(или хоть воду взять)

Но выпала — чёрная, волглая,

с камешками — земля.

Холодная горка в горсти,

и корешки висят.

 

Зато — я подумал, выщипывая

фрагменты гнилой травы,

выбрасывая черепки

из песка с перегноем —

Никто не позарится на мои

ямы, овраги, рвы

и тихое

тесное

тёмное

хладное

земляное.

 

И ныне, куда б я ни шёл

(а я не хожу никуда),

Рюкзак штурмовой беру,

в котором всегда со мною:

Мой внутренний паспорт, карточка "виза",

мазь "золотая звезда"

И – в кексовой форме, для целости —

чёрное, земляное.

Показать

Вот что колотится в голове, с умеренной, впрочем, силой,

примерно как ложка в вагоне о край стакана:

— Колодец, в котором, возможно, когда-то хранился силос,

но не было никогда потерянного нагана

 

и других интересных штук, например, заколотого

вилами деревенского дурака;

 

— Красный пластмассовый стул с надписью "кока-кола"

из пивного шатра, один из ста сорока;

 

— Ваза, в которой ни разу не было розы, ни разу

даже гвоздики (выброшенная по ненужности, без слёз, без разбития);

 

Всё, что желает быть сказанным, но не стоит рассказа.

Всё, что существовало, но не участвовало в событиях.

 

Всё, что просит быть вспомненным, но этого не заслуживает.

 

Это теперь моё дело.

Я понял, зачем я нужен.

Показать

Мысленно войдём в эту маленькую комнату —

детскую, ковровую — в уютной хрущобе.

Вот стоят кассеты, вот постеры приколоты

с группой "Чёрный кофе". Печально? Ещё бы.

 

Дети разбежались, не забрали Спрингстина:

в семьях у детей в проводах интернет.

Из бессветной комнаты мы выходим мысленно

через дверь закрытую на кухонный свет.

 

Только за спиной у нас, в двухкассетной "Веге"

под лентопротяжкой, в одной из пустот —

что такое дышит, выпускает побеги,

позвякивает, светится синим, растёт?

Показать

Ближнее подмосковье,

дом на краю посёлка.

Кто там пошёл за водкой?

кто побежал за кровью?

кто превратился в волка?

Зыбко всё и нечётко.

 

Ночь и восточный ветер,

ивы, вода и тина

в лунном неярком свете.

"kensington gardens, Петя".

"ну тебя в жопу, Инна".

Тени черны и длинны.

 

Ближнее подмосковье,

первая электричка

курсом на Павелецкий.

Кто обернулся клерком,

менеджером-логистом,

в тамбуре курит винстон.

 

Что ему делать, волку

с фенечкой на запястье --

бегал всю ночь, а толку.

Хочется спать и плакать;

осень, тоска и слякоть;

привкус железа в пасти.