Стихи, персонажи которых говорят друг с другом

Лацінаамэрыканцы

якраз пачыналі мяне біць,

але, убачыўшы яго,

разьбегліся.

 

І ня дзіва: ён быў на галаву вышэйшы за мяне

і як мінімум удвая таўсьцейшы,

у маленечкіх акулярах,

што толькі падкрэсьлівалі яго памеры:

проста нейкі Сяргей Бандарчук

сярод дэкарацыяў свайго Барадзіна,

ці хутчэй Ватэрлоа,

бо ўсё адбывалася якраз у Бэльгіі.

 

Ён чамусьці адразу загаварыў са мной па-расійску,

быццам на мне было напісана,

што я ведаю, хто такі Бандарчук.

 

“Дарма ты зь імі размаўляў, – сказаў ён. –

Гэтыя маглі б і зарэзаць”.

“Калі б маўчаў, – адказаў я, –

дакладна б зарэзалі.

Тут як на заліку”.

 

“Залік, – сказаў ён. –

Мяне завуць П’ер. Як Бязухава”.

“А мяне Андрэй. Як Балконскага”.

 

Рэшту ночы памятаю ня вельмі.

“Трапісты”! – раз-пораз паўтараў ён. –

Найлепшае ў Брусэлі піва – гэта “Трапісты”!

Хадзем, пакажу адно месца,

плаціць граф Талстой”.

 

“Дык ты не з Расіі?

Зь Беларусі? Яшчэ лепей!

Я там з жонкай пазнаёміўся”.

“Я таксама”.

“Але мая – японка, уяві. Вучыліся разам расійскай,

а навучыліся: яна францускай, а я японскай.

Бальзак і маленькая японка, ведаеш кіно?

Беларусы, кажа яна, – гэта такія расійцы,

толькі са знакам якасьці”.

 

“Кітаянка”, – паправіў я.

“Хто? Мая жонка?”

“Я кажу, Бальзак і маленькая кітаянка.

Кітайцы – гэта такія японцы,

толькі са знакам колькасьці”.

 

Тут ягоны фільм абрываецца,

а мой круціцца далей.

Мы ў аўто, як у маленькай кіназалі:

на заднім шэрагу – Чып і Дэйл, два героі-бандарчукі,

сьпяшаюца на дапамогу трапістам,

а жонка-японка за стырном займаецца пракатам.

 

Наш вандроўны кінатэатар

усё бліжэй да апошняга бровара,

дзе найсьвяцейшыя манахі

вараць піва са знакам якасьці,

якое разьвязвае языкі так,

што выгнаньнікі ўсіх краінаў

разумеюць адно аднаго без субтытраў.

Показать

говорил как всегда

тише вод ниже цветочков

 

шелестел устало сбиваясь с пульса

громко дышал в трубку

 

пытаясь объехать

обогнуть

проскочить что ли

 

при этом

 

блекло смотрел в небо

в белое низкое небо

такое

часто бывает

весной в берлине

 

смотрел и наткнулся

на тишину

глазами

 

 

выдохнул ¬–

(то ли седой одуванчик то ли фонарик небесный)

 

спустился

 

милая девочка

бабочка полевая

мне тебе нечего

(…)

я сам почему-то очень

(…)

только ты обязательно

(…)

а мне бы

(поторопиться)

Показать

Разговоры, не значащие ничего

мой голос - пауза между щелчками клавиш

как если забудешь кого-нибудь одного

а потом ничего не найдешь там, где оставишь

 

вещи смыкаются рядом плотной стеной

настолько близко что можно считать морщины

голос вставший между тобой и мной

не принадлежит ни женщине, ни мужчине

 

мы есть тогда, когда совпадаем с ним

нас только двое в то время как он один

не ошибиться мы способны едва ли

считая морщины на скомканном покрывале

Показать

Самолетик падает по диагонали, вращаясь вокруг оси.

Пилот кусает губу и молит Бога: "Спаси,

Отче наш, который иже еси!"

 

Глас отвечает: "Скоро тебе сошьют

маленький пестрый шелковый парашют.

 

А покуда белым облачком повиси,

 

или радужным шариком проплыви

в океане Божьей любви."

 

Пилот кусает губу и молит: "Благослови!"

 

И Глас говорит: "Благословен ты в паденье своем,

собственно, не ты один, а мы вдвоем.

Теперь пусть мотор помолчит, а мы молитвы споем."

 

И мотор молчит, а они поют и читают Псалтирь.

По небу плывет облачко, потом – мыльный пузырь,

переливается радугой, разрастается вширь.

 

А город подумал: «ученья идут», и думает до сих пор.

Младенец рассеивает всевидящий взор.

В зубах соломинка, в баночке – мыльный раствор.

(апрель 2008)

Показать

Боже, отвернись не смотри

Господи, отвернись от меня, не смотри

Потому что я сейчас накосячу

У меня пустота внутри

Я сейчас закинусь и побегу

Ноздри посыплю пеплом

Окна в груди прожгу

Мне откроются истины, и я каждому помогу

Заберу откат, бюджет подстригу

Я ж не для себя собираю

Не себе берегу

Нет, понятно, что этот лифт

Увозит не вверх, а вниз

Но не жди, что я грохнусь оземь

Размажусь ниц

Просто отвернись

Ты не должен был это видеть

А потом когда скрутит озноб и прервется бег

Я пущу себе сладкие сны по изнанке век

И мне будет казаться, что Ты меня обнимаешь

Я же маленький человек,

Понимаешь?

Ты же все понимаешь -

И как черно с нелюбимым жить

Просыпаться уставшим,

Весь день в тесноте кружить

Тяжело с нелюбимым собою жить,

Умираешь

Я искал в себе Тебя безуспешно

Как в самсе вокзальной начинку

Я тащил сам себя в починку

Когда небо было с овчинку

Я себя собирал, как мог

Мне было так одиноко

Я был так одинок

Где же было тогда

Твое всезрячее око?

Я ищу и не нахожу.

Так что я раскаюсь потом, а сейчас оскалюсь

Я такой одинокий скиталец

Посмотри, я скитаюсь

Я сейчас закинусь и накидаюсь

И ближнего жене засажу.

Худо мне

Ты бы мог меня приголубить

Если Ты так велик

Почему Ты отвел свой лик?

Для чего повергнул меня во тьму?

Почему оставил меня

Когда слепо тычась сведенным ртом

Я искал себе теплое и большое?

.. И когда он так говорит, он ничуть не кривит душою

Он и правда не поймет, почему.

Показать

они говорят друг с другом

каждый свое проговаривает

ни один не слышит другого

ни один другого не знает

выговаривают себя глядя в глаза другому

наблюдая как другой кивает

соглашается подождать своей очереди

не перебивает собою

в благодарность за эти минуты

звучания своего голоса в других ушах

они признаются друг другу в любви

они говорят друг другу:

я люблю тебя

это значит я говорил о себе при тебе я люблю твои уши

они говорят друг другу совершенно идентичные вещи

в которых находят восторженно сходство

замечая различия в словах друг друга

они начинают принимать это

естественное свойство мозга

за подтверждение любви

(я помню тебе не нравилась эта песня)

они твердо знают что значит дружба

они дорожат ею

они выросли в стране

где не пользуются услугами психотерапевта