Стихи, в которых встречается слово «смерть» или кто-нибудь умирает

Показать

А. Р.

 

Прекрасен ты, возлюбленный мой,

на зеленой простыне поверх раздолбанного дивана,

с не сведёнными к двадцати годам прыщами,

воспалённым проколом от пирсинга на верхней губе,

слипшимися патлами цвета подгнившей соломы,

лунной желтизной кожи, привыкшей к убогим шмоткам,

не видавшей даже местного хилого солнца.

Воплощённый эрос под грубой коркой танатоса.

Пятый раз бесконечно долго звонит твой мобильник,

номер определяется: «Муми-мама»,

но ты только отмахиваешь от уха незримого шмеля,

не выныривая из неровного храпа, дыша абсентом и джином.

Можно обыскать твою сумку, проверить карманы,

можно стянуть с тебя семейные трусы и вонючие носки,

можно трахнуть тебя, раз уж ты повернулся на бок

и подтянул верхнее бедро к животу,

ты не проснёшься, до рассвета ты не проснёшься,

а с рассветом не вспомнишь, что было вечером в пабе

и ночью на съёмной квартире на улице Весны,

что-то было, но оно протекло между пальцев

в тёмные подлёдные воды подсознания,

вместе с именем позавчерашней девушки и словом «тщета».

Тщетно ты два месяца волонтёрил в хосписе,

тщетно представлялся неуклюжим подменным именем,

тщетно, засыпая, тянул мою руку к робко привставшему члену,

а потом пытался прокусить мне вену на левом запястье,

мстя за упорство правой ладони

(положи меня, как кокринг, на необрезанное сердце твое), –

смерть покрывает тебя толстым слоем,

наползает сама на себя торосами,

но если я выстрелю в тебя, как тогда в Брюсселе,

если я выплюну в тебя очередь металла или семени,

что-то, я знаю, вырвется наружу, навстречу:

кровь, любовь, стихи, стихи, стихи.

Показать

1.

становишься старше – становишься сентиментальнее

если вообще кем-то становишься

(далее могли бы быть вариации на тему)

но!

мама

размазывая пыль по полкам

нашла сочинение

ученицы 3-В класса

(удивительно, что еще тогда она не скормила его рыбам)

далее цитирую:

Я очень люблю папу и маму тоже. Папа как-то сказал, что будет ходить босиком, но прокормит нас и оденет. Моя бабушка считает, что мужчина не должен помогать женщине по дому. Да и вправду в старину мужчина охотился, а женщина берегла очаг. Но я думаю, что мужчина и т.д.

Сейчас бы я написала:

теперь мужчины

охотятся на мужчин

а женщины готовятся -

так приходит смерть

2.

есть ли жизнь после смерти?

мой одноклассник Андрей

умер

за 2 месяца до своего 21-го дня рождения

сердечный приступ

в автобусе

тогда было выплакано целое озеро

я иногда захожу на его страничку в фб –

и каждый раз хочется написать –

ну как ты? что нового?

и ни разу так и не написала

потому что

заведомое осознание тишины

по ту сторону

парализует

науке до сих пор не известно

да и к черту науку

3.

и вот теперь

я часто говорю себе:

девочка, деточка, веточка –

не плачь –

распугаешь рыбу

в озере

***

Показать

зрелая смерть нарядна, как апельсин.

она продлевает жизнь почти что насильно.

ты знаешь, что умираешь,

и крутишься все быстрее,

шурупом ввинчиваешь свою шею.

и на тебя скоро напялят картину,

и будешь висеть на стене,

покуда не снимут.

а смерть улыбается и приглашает тебя на каникулы.

заворачивает в платок, предупреждает родителей.

и ты непременно увидишь Рим.

и ты так рад,

что увидишь Рим

Показать

а нога твоя ходит еще.

на ночь отстегиваю, конечно,

ставлю в угол...

утром опять...

 

привези мне российских сигарет

только не поштучно.

на пачках российских сигарет

понятные мне надписи

доступные и...

ощущаемые организмом...

курю,

читаю надписи на пачке,

и чувствую как умираю...

если чувствовать, как умираешь,

то можно легко подсчитать

дату и час своей смерти...

умирать - это в некоторых кругах модно.

в других кругах модно убиваться,

но не умирать...

 

и одень ту футболку

с роботами из фастфудов

не хочу терять время на то,

чтобы заново к тебе привыкать.

много слов я тебе должен.

Показать

не любовью, а смертью приникнув к губам

бьётся сердце маленькое смешное

кто укрывает нас спрятавшихся по проводам

от бьющих по площадям холодной крупою

кто направляет, когда уходим в пляс

и гладит по голове, когда шепчешь:

«я не такое. я не один из них,

не один из вас — я снежинка, зависшая над сухостоем,

я огонь и кость, я песок в горсти —

на могилу ссыпь или наземь брось» —

кто нас слышит, когда нет сил уже говорить

голосом ломким и телефонным храпом

кто говорит: «сам себя отпусти»

и по снегу прыгает на пушистых лапах

 

***

    Для Г.Д.

 

нет ничего в бесправии вещей

и улица и дом стоят залитые

набрякшим воздухом с прожилками из глаз.

есть тень и есть подобие. мы пятимся

сжимаемся в преддверии весны

всё, что не прожито, нам в спину улыбается

и в руку нам кладёт бумажные цветы

 

вот так и ты стоишь

как был в белёсой памяти

обоев треск стихи и тишина

всё зыбко. дом бетонный улыбается

и в уши льёт проклятые слова

 

***

в моем голосе, теле, пустоте коридоров

внезапно, как будто воздуха не хватило,

взглядом, запахом, всяким прочим

тем, о чем никому-никогда

 

память каменщика хранит

все прожилки и боли камня

цветовода память —

множество прерванных линий

 

то, чего в слова не облечь и взглядом не выдать

передают друг другу волоски тела

если бы только земля нас не тяготила (а она огромна)

ты бы взлетела — но ты плывёшь

и смешные рыбы говорят тебе языками

 

дурачок видел во сне болтливый камень

он переводил на рыбий да на человечий

всё то, чему не достало речи

всё то, от чего волнуются волоски

треск корочки на снегу, бег

цветные пятна

(дай сил не повернуть обратно)

 

***

 

Память о тишине

В желудке сжалась ежом

Заяц между моросью

И морозной растянут

Грязного снега цвета

Вопросительной интонацией

Что за стеклом

За остекленелым взглядом

Пальцев которые

Колят болят помнят

Тепло лона отзывчивость кожи

Хлопо́к поцелуй погружение

Что говорят эти губы

что за беспомощный ужас

Память о веренице

Забвений с которыми только и можно

Перевести дыхание

Привести себя в положение

В котором вода окутывает и держит

В котором видно что не напрасно

И падать не то чтобы не страшно

Просто лишь так по закону

Снов маний книжек и кинолент

Можно быть может

В тонком коричневом мартовском снежном

Заметить просвете

Повседневного словесного аппарата

То от чего очнуться и отвернуться

Сил не достанет

 

***

тихо умер

в безоблачную погоду

связанный по рукам и ногам

не нашли, как ни искали

со служебными птицами и детьми

поставили памятник, намалевали

мол, лежит здесь

приходят, вспоминают

разливают не чокаясь

и он промеж них

вспоминают о ком-то,

обсуждают текущее положение

война, говорят, вошла в ту стадию

ящерицы, говорят, их орды крепчают

брюква не уродилась, кормят войска

хлебом, вымоченным в крови

степан, говорят, усомнился —

так его, ишь, камнями —

только здесь об этом и можно

не боятся чекистов и комаров

а вода, смотрите,

последнюю бутылку из дому принёс

сказать бы — от сердца отрываю,

да где то сердце, господи,

я ж не жалел живота своего

и других органов, более второстепенных —

разливают не чокаясь

смахивают скупые слёзы

вспоминают, когда было всё

как-то иначе

а вот... — он начинает, но не в силах докончить

потом, помолчав

видели, говорят, дети и птицы вернулись в город

ничего не найдя, спустя тысячу лет

это какой-то ёбанный кинематограф

терри гиллиам боже ты мой

по сценарию чапека

вдруг

над головами проносится

будто кто-то запустил

непонятную плёнку:

 

каждое сердце под кожей твоей

бьётся всегда не в такт

каждая рыба под кожей твоей

каждое щупальце каждый твой глаз

будь переполнен всем благом и тьмой

небо накрыло спелой хурмой

и не волнуется дух

 

***

На морозе слова трещат,

искрятся, как повреждённая проводка.

На старых фотографиях люди поют,

и из открытых ртов облачко словно

душа ребёнка.

 

Слова рождаются из кукольной пустоты,

из затаённого дыхания невидимого трамвая.

Город плывёт как остров, но не касаясь воды,

слова летят, в кроны деревьев его ныряя.

 

На морозе слова крепчают и так поют,

что глаза приходится прикрывать рукою…

Солёное и живое падает на ладонь.

Всё на свете — солёное и живое.

 

***

пробирается потолком

побирается языком

кривотолками экивоком

только не прямо ходить, а боком

только на серое дно смотреть

 

сколько можно знать темноты

парус двери в облезлой раме

сколько звуков и нот пустых

ветер носит в своем кармане

2015-ий рік.

Світ складається з відкритих повік.

На тебе дивиться тисяча очей.

Що в тебе є з особистих речей?

Якщо цьому небу судилося згоріти,

яка різниця – в якій із печей?

 

2015-та зима.

Смерть ніколи не приходить сама.

За нею зазвичай приходить пам’ять –

на неї хворіють, від неї потерпають.

Ти бачиш – я вижив, у мене два серця,

зроби що-небудь із ними обома.

 

Все, що відомо мені:

світ розділяється на ночі й дні,

минуле складається з прози та віршів.

Мені заважає лише те, що я вижив.

Розмови з мерцями – об’єктивна даність.

Питання не в принципах, питання в ціні.

 

Світ зробили зі слів,

з чорних лексем і семантичних полів.

Жовті квіти, повільні комети –

ідеальне місце для того, щоб померти.

Хочеш знайти варіант порятунку –

шукай у тому місці, де він болів.

 

40 років зими.

Осінь протягує тебе крізь дими.

Зима добиває тебе ногами.

Добре – це коли не безнадійно погано.

Свобода, зазвичай, в тому й полягає,

аби добровільно вернутись до тюрми.

 

Це ще не кінець.

В повітрі б’ється тисяча сердець.

Кожне з них невиліковне і тепле,

кожне з них б’ється за тебе.

Коли говоритимеш про рівність і братерство,

спитай, що думає про все це творець.

 

Спитай, чому він затих.

Церква – лише певна кількість святих,

кількість відмолених і кількість вбитих.

Кому я маю дякувати за кожен свій видих?

Їх немає не те що поруч –

їх просто немає серед живих.

 

Зберігається все:

всі ординаторські та КПЗ,

всі трапезні, літерні й цілодобові,

всіх ті, хто клявся на вуличній крові,

хто обіцяв померлим усе владнати,

хто обіцяв ще живим, що порятує й спасе.

 

Все лишається тут.

Теплий грунт, золотий мазут.

Небо над містом – темне, як опік,

знає свій вік, веде свій облік,

торкається листя, торкається квітів,

жіночих облич, дитячих застуд.

Показать

I

Мой милый а., вчера его нашли, -

бесстрочного, с отломанной засечкой,

но с прежним милым гонором заглавным;

к нему уже слетелся рой шипящих,

но Б. и в смерти оставался тверд.

Кого ты в эту землю не урой —

он прорастет, как вкопанный; но позже

его уройство выдаст диакритик:

урытый часто кажется рогатым

копытым фоноложцем, несогласным

предателем сидящих на трубе,

в которой бьются волны ледяные

московского июля; бедный Б., -

ослабленный, глухой, - но кто не думал

о том же самом: вдруг сорваться в пекло

(и обмершего батьки поперед,

и помертвевшей в изголовье мамки);

сорваться в пекло, вытащить каштан,

уесть и выесть и заесть им совесть,

и новыми рогами потрясти.

Расти заглавным, милый а., расти;

пусть трубный плеск баюкает замерзших:

ты от страстей Эдиповых избавлен,

и сны твои несолоно хлебавши.

Показать

II

В нечистом поле под нелётным троцком

Исида собирает франкенштейна

и под ротор записочку кладет, -

и он грохочет над московской бровкой

и порванной турбиной бормотает:

«Я шабес-гой, я новогодний гой,

я день-Победы-гой, я гой танкиста,

я черноглазый глинянорабочий,

строитель дач и резатель салатов,

я никакого дела не боюсь.

И брат мой тоже был не из пугливых:

он думал, может быть, что это коршун,

он думал, может быть, что это немцы,

он думал, может быть, что это тавры,

он думал, может быть, что это я.

Сестрожена, одень меня в полоски,

сестрожена, омой меня в фонтане,

сестрожена, отправь меня трудиться:

не бойся, я давно сжевал записку

и нас никто, мой друг, не остановит».

Показать

так быстро остывает след

листа

он голову сломя

стремится

к равновесию

и памяти плита

и крик голодной птицы

и сны о смерти

когда ходит смерть

молчи ее как можешь

 

не смолчать

и падать

до отчетной точки