Стихи, в которых нечто разрушается, исчезает или меняется до неузнаваемости

Показать

как будто кто-то постучал

с той стороны,

и мы услышали,

к нему тянули руки

и звали, чтоб вошел.

а он стучал, стучал.

не видел нас, не помнил.

и не вошел.

и не войдет.

и мы выглядываем в окна,

слышим стук.

все тише он.

все медленней и реже.

и звать сильней.

и дверь снести совсем.

и окна выбить.

дома больше нет.

лишь мы размахом рук

зовем и плачем.

не слышит вновь.

стучит он и уходит.

и ищет новый дом

с дверьми.

а мы доламываем рамы и — в костер.

теперь мы знаем:

когда б стучали мы ему,

то он бы не простил,

и в уши — теплый воск

растаявшей свечи.

а свечи пахнут медом и горят.

горят во всех церквях,

как мы,

когда заходим, просим и уходим

и говорим «спасибо»

той стороне от этой стороны

Показать

надобна метажизнь,

путь к перемене мест:

дорого небо, да,

надобен огород.

 

город коротит сон

на никаком краю,

что к перемене мечт,

где метажизнь, ау -

 

- вот метажизнь, уе,

дао и way её;

тут и душа ушла

воздухом небольшим.

Показать

мама, нас ранили в самый просёлок,

в самое солнечное сплетение лесополосы и поля.

разлетаются вороны, мама, или - вороны

(простите, никогда не различал их;

и - есть ли эта разница?)

 

уже кровоточит преломленная надвое труба

с желтейшим газом, цвета целлофана

новорождённого и полного тех звуков,

с какими ящерица беглая плетёт

косу из отпечатков ног на отмели пустыни.

 

не подходите к краю, мама, и в разлом

не взглядывайте - неузнаваем пейзаж,

болезненно синюшны внутренности родины.

 

колодцы тоже обмелеют вскоре, чтоб

направить в серебристой плазме вод

тьму-тьмущую на верную погибель лейкоцитов.

Сережа-лейкоцит, Ванюша, Йося, Веня...

 

вы не горюйте, мама, лучше

приглядывайте за молодухой. но не больно

браните, и работой не ничтожьте. а ребята сами

все залатают.

и друг друга

залатают.

 

так и живы,

тем и длим

существование:

на латке латка.

на лотке лоток.

локоть-к-локтю. локоток

к локотоку.

в околотке - ни кола, ни двора, ни молодки.

 

эх-ма!..

 

вот мешок

прорвался неба,

снег пошёл

Показать

Платье скрывало тело.

Тело скрывало душу.

Душу никто не видел.

Я думал, что я был душой.

 

Тело росло.

Тело порвало платье.

Тело узнали многие.

Душа становилась от этого гуще.

Но душу и теперь никто не видел.

 

Вскоре душа сделалась совсем густой.

Научилась ходить

И своими ногами ушла из тела на пенсию.

Душа схоронила тело.

 

Оказалось,

что я ошибался

Когда думал, что я был душой.

Оказалось,

Что из нас двоих я был телом.

 

Я был телом.

Показать

1) это железнодорожная ветка,

прорастающая в тихое, сонное,

в бетонные оболочки клеток,

составляющие промзону,

 

где АТП и склады,

где люди и механизмы медленные,

облупившимися ржавыми гаражами

ветка облепленная.

 

2) а это, в крашенных самым поганым рыжим

гулких кривых гаражах

серые, сросшиеся, неразличимые

вещи лежат

 

3) а это канава с осокою,

 

4) а это тоска высокая

 

5) Это вот я растворяюсь. На шпале

связку ключей найдут.

шепчет промзона "исчезнешь, развеешься"

я не уйду, я тут

С вами останусь, гордо и медленно

реять (витать, кружить),

жирные лужи,

серые доски,

ржавые гаражи.

Показать

Здесь никого нет.

Здесь никого есть.

Здесь некого есть.

Здесь никого нет.

Где никого нет,

там никого есть.

Где никого, есть

там некого, нет.

Только музыка сфер,

бязь печальных квадратиков.

Только музыка сфер,

зыбь тишины.

Только хруст тишины.

Тонкий стук тишины.

Тихий треск тишины.

И, наконец, тишина сломалась.

Но кто хрустел тишиной,

если здесь никого нет?

Кто сломал тишину,

пока никого не было?

Кто? Найдём и съедим.

Вы? Найдём и съедим.

Ой, это я, нечаянно.

Извините, больше не будем.

Простите, нас больше нет.

Прощайте, нас уже нет.

Теперь здесь некому есть никого.

Только музыка.

(Что-то чавкает.)

Только музыка.

Показать

самое тихое серое облако

медленная бескрайняя радость

накрывает последнего наблюдателя

и ему ничего не надо

 

наблюдателю легко и светло

у него есть важное дело

смотреть на плиту под ногами

шептать в шлемофон

что серый бетон становится

нестерпимо белым

Показать

миновали, молчи, переплыли в ночи на пароме,

до утра берега проглядели, а дальше века

ничего не останется, кроме в холодной соломе

нелетучего шороха, звука его тростника.

 

промолчи, ничего не останется, больше не станет.

отчего потянулось гореть голубое, как спирт,

где темней водоём,

и вода из него так глядит, будто встала вдвоём,

но обманет, обманет,

показала лицо, притворяется или не спит.

 

дотянись в темноте, рядом ножницы, дальше окно,

всё равно кто ночует один, или больше не горе

онемевшее слышит, как медленно падает свет,

или воздуха нет. или воздухом стало другое.

- Звідки ти, чорна валко, пташина зграє?

- Ми, капелане, мешканці міста, якого немає.

Прийшли сюди, принесли покору і втому.

Передай своїм, що стріляти більше немає по кому.

 

Наше місто було з каменю та заліза.

У кожного з нас тепер у руці дорожня валіза.

У кожній валізі попіл, зібраний під прицілом.

Тепер навіть у наших снах пахне горілим.

 

Жінки в нашому місті були дзвінкі й безтурботні.

Їхні пальці вночі торкались безодні.

Джерела в місті були глибокі, наче жили.

Церкви були просторі. Ми їх самі спалили.

 

Найкраще про нас розкажуть могильні плити.

Можеш із нами просто поговорити?

Даруй нам свою любов, стискай лещата.

Тебе ж, капелане, і вчили сповідувати і причащати.

 

Розкажи нам, навіщо спалили наше місто.

Скажи хоча б, що зробили це не навмисно.

Скажи, принаймні, що буде покарано винних.

Скажи взагалі бодай щось, чого не скажуть в новинах.

 

- Добре, давайте я розкажу вам, що таке втрата.

Звісно, всіх винних чекає гідна розплата.

І невинних вона, до речі, теж чекає потому.

Вона чекає навіть тих, хто взагалі ні при чому.

 

Чому саме ви потрапили до темних потоків?

Потрібно було уважніше читати книги пророків.

Потрібно було оминати пекельні діри.

Для мирянина головне – не бачити в дії символи віри.

 

Пам’ятаєте, що сказано в пророків про біль і терпіння,

про птахів, які падають на міста, мов каміння?

Ось саме тоді й починаються, власне, втрати.

В кінці – там взагалі погано, не буду навіть розповідати.

 

Яка між нами різниця? Як між приголосними й голосними.

Всі готові сприймати смерть, якщо це буде не з ними.

Ніхто й ніколи в цьому житті не омине розплати.

Я завжди говорю про це своїм, коли не маю чого сказати.

 

Я не знаю нічого про неминучість спокути.

Я не знаю де вам жити і як вам бути.

Я говорю про те, що кожному з нас властиво.

Якби ви знали, як нам усім не пощастило.

Показать

На изломе, на стыке, на грани небытия,

когда перед глазами мельтешенье теней,

повторяю: Господи, Господи, радосте моя,

даруй мне радость милости Твоей!

 

Все отдам. Ничего не прошу взамен.

Запятнаю себя грехами - не обессудь.

Захочешь меня спасти - будь благословен,

захочешь сгубить - благословен будь.

 

Когда вечером сон мутит, не подниму век,

когда утром кашель мою сотрясает грудь,

когда не вздохнуть - благословен вовек,

когда не восстать - благословен будь.

 

Когда ум лукав и сердце тонет во тьме,

когда спотыкается речь и пресекается путь,

благословенье - последний свет в погибшем уме.

Будь благословен. Благословен будь.